Неточные совпадения
— Покупайте, Павел Иванович, —
сказал он. — За именье можно всегда дать эту <
цену>. Если вы не дадите за него тридцать тысяч, мы с братом складываемся и покупаем.
— Какая ж ваша будет последняя
цена? —
сказал наконец Собакевич.
— Послушайте, любезные, —
сказал он, — я очень хорошо знаю, что все дела по крепостям, в какую бы ни было
цену, находятся в одном месте, а потому прошу вас показать нам стол, а если вы не знаете, что у вас делается, так мы спросим у других.
— Послушайте, матушка… эх, какие вы! что ж они могут стоить? Рассмотрите: ведь это прах. Понимаете ли? это просто прах. Вы возьмите всякую негодную, последнюю вещь, например, даже простую тряпку, и тряпке есть
цена: ее хоть, по крайней мере, купят на бумажную фабрику, а ведь это ни на что не нужно. Ну,
скажите сами, на что оно нужно?
— Как же, а я приказал самовар. Я, признаться
сказать, не охотник до чаю: напиток дорогой, да и
цена на сахар поднялась немилосердная. Прошка! не нужно самовара! Сухарь отнеси Мавре, слышишь: пусть его положит на то же место, или нет, подай его сюда, я ужо снесу его сам. Прощайте, батюшка, да благословит вас Бог, а письмо-то председателю вы отдайте. Да! пусть прочтет, он мой старый знакомый. Как же! были с ним однокорытниками!
— Как в
цене? —
сказал опять Манилов и остановился. — Неужели вы полагаете, что я стану брать деньги за души, которые в некотором роде окончили свое существование? Если уж вам пришло этакое, так
сказать, фантастическое желание, то с своей стороны я передаю их вам безынтересно и купчую беру на себя.
— Да
скажите прежде, что купили и в какую
цену, так мы вам тогда и
скажем где, а так нельзя знать.
Так как на рынке продавать невыгодно, то и искали торговку, а Лизавета этим занималась: брала комиссии, ходила по делам и имела большую практику, потому что была очень честна и всегда говорила крайнюю
цену: какую
цену скажет, так тому и быть.
Заметим здесь, что если Катерина Ивановна и хвалилась чьими-нибудь связями и состоянием, то это без всякого интереса, безо всякого личного расчета, совершенно бескорыстно, так
сказать, от полноты сердца, из одного только удовольствия восхвалить и придать еще более
цены хвалимому.
Тут башмачки козловые
Дед внучке торговал,
Пять раз про
цену спрашивал,
Вертел в руках, оглядывал:
Товар первейший сорт!
«Ну, дядя! два двугривенных
Плати, не то проваливай!» —
Сказал ему купец.
— Да вот я вам
скажу, — продолжал помещик. — Сосед купец был у меня. Мы прошлись по хозяйству, по саду. «Нет, — говорит, — Степан Васильич, всё у вас в порядке идет, но садик в забросе». А он у меня в порядке. «На мой разум, я бы эту липу срубил. Только в сок надо. Ведь их тысяча лип, из каждой два хороших лубка выйдет. А нынче лубок в
цене, и струбов бы липовеньких нарубил».
— И так задаром лес взяли, —
сказал он. — Поздно он ко мне приехал, а то я бы
цену назначил.
Особенно любит она глядеть на игры и шалости молодежи; сложит руки под грудью, закинет голову, прищурит глаза и сидит, улыбаясь, да вдруг вздохнет и
скажет: «Ах вы, детки мои, детки!..» Так, бывало, и хочется подойти к ней, взять ее за руку и
сказать: «Послушайте, Татьяна Борисовна, вы себе
цены не знаете, ведь вы, при всей вашей простоте и неучености, — необыкновенное существо!» Одно имя ее звучит чем-то знакомым, приветным, охотно произносится, возбуждает дружелюбную улыбку.
Наследник благодарил его рассеянно,
сказав, что о
цене он не торгуется, а во всем полагается на его совесть.
— Ой, простите, глупо я пошутил, уподобив вас гривеннику! Вы, Клим Иваныч, поверьте слову: я
цену вам как раз весьма чувствую! Душевнейше рад встретить в лице вашем не пустозвона и празднослова, не злыдня, подобного,
скажем, зятьку моему, а человека сосредоточенного ума, философически обдумывающего видимое и творимое. Эдакие люди — редки, как, примерно… двуглавые рыбы, каких и вовсе нет. Мне знакомство с вами — удача, праздник…
— Для бюро похоронных процессий желание ваше — закон, —
сказал человек, почтительно кланяясь, и объявил
цену церемонии.
— Дом продать — дело легкое, —
сказал он. — Дома в
цене, покупателей — немало. Революция спугнула помещиков, многие переселяются в Москву. Давай, выпьем. Заметил, какой студент сидит? Новое издание… Усовершенствован. В тюрьму за политику не сядет, а если сядет, так за что-нибудь другое. Эх, Клим Иваныч, не везет мне, — неожиданно заключил он отрывистую, сердитую свою речь.
— С-стервоза, —
сказал он, присвистывая. — В большой моде… Высокой
цены. Сейчас ее содержит один финансист, кандидат в министры торговли…
«Полноте, —
сказала она печально, — я знаю все; но какою
ценою достанется вам читать эту книгу?
«Везите на русский фрегат!» —
сказали мы. «Two shillings!» («Два шиллинга!») — объявила
цену молодая.
— Изволь, —
сказал он наконец, — за такую
цену готов быть твоим!
— Какая
цена этой картины? Она мне нравится, я хочу ее приобрести, —
сказал Сергей Александрович.
— Жюли, это
сказал не Карасен, — и лучше зови его: Карамзин, — Карамзин был историк, да и то не русский, а татарский, — вот тебе новое доказательство разнообразия наших типов. О ножках
сказал Пушкин, — его стихи были хороши для своего времени, но теперь потеряли большую часть своей
цены. Кстати, эскимосы живут в Америке, а наши дикари, которые пьют оленью кровь, называются самоеды.
В последний торг наш о
цене и расходах хозяин дома
сказал, что он делает уступку и возьмет на себя весьма значительные расходы по купчей, если я немедленно заплачу ему самому всю сумму; я не понял его, потому что с самого начала объявил, что покупаю на чистые деньги.
— Спешить не спеши, а все-таки маленько поторапливайся, — перебил Доронина Марко Данилыч. — Намедни, хоть и
сказал тебе, что Меркулову не взять по рублю по двадцати, однако ж, обдумав хорошенько, эту
цену дать я готов, только не и́наче как с рассрочкой: половину сейчас получай, пятнадцать тысяч к Рождеству, остальные на предбудущую ярманку. Процентов не начитать.
— Вот письмо, извольте прочесть, —
сказал Лука Данилыч. Меркулов стал читать. Побледнел, как прочел слова Марка Данилыча: «А так как предвидится на будущей неделе, что
цена еще понизится, то ничего больше делать не остается, как всего тюленя хоть в воду бросать, потому что не будет стоить и хранить его…»
— Купишь — покажи, может, что отберу, ежели понравится. Наперед только сказываю: безумной
цены не запрашивай. Не дам, —
сказал Марко Данилыч.
— Слышу, Марко Данилыч, —
сказал Чубалов. — Отчего ж не сделать для удовольствия?.. На то и выменены, чтоб предоставить их кому надобность случится или кто хорошую
цену даст.
С кислой улыбкой принял приказчик рублевую. Цены-то ореховские он уже знал, но не
сказал хозяину, чтоб хоть рублишком с него поживиться. «С паршивой собаки хоть шерсти клок», — думал Василий Фадеев, кладя бумажку в карман.
— Хорошо, — молвил Меркулов. — А теперь
скажи насчет тюленя. Как
цена?.. Завтра по́утру придется мне одно дельце покончить…
— Видите ли, любезнейший Герасим Силыч, —
сказал Патап Максимыч. — Давеча мы с Авдотьей Марковной положили: лесную пристань и прядильни продать и дом, опричь движимого имущества, тоже с рук сбыть. Авдотье Марковне, после такого горя, нежелательно жить в вашем городу, хочется ей, что ни осталось после родителя, в деньги обратить и жить на проценты. Где приведется ей жить, покуда еще сами мы не знаем. А как вам доведется все продавать, так за комиссию десять процентов с продажной
цены получите.
— Его-то и надо объехать, —
сказал Смолокуров. — Видишь ли, дело какое. Теперь у него под Царицыном три баржи тюленьего жиру. Знаешь сам, каковы
цены на этот товар. А недели через две, не то и скорее, они в гору пойдут. Вот и вздумалось мне по теперешней низкой
цене у Меркулова все три баржи купить. Понимаешь?
— Нашу тайну через три либо четыре дня на фонарных столбах можно будет всякому читать… А вам, пожалуй, сию ж минуту открою ее. Вот она, —
сказал Меркулов, подавая Марку Данилычу приготовленное к печати объявление о
ценах. — Извольте читать.
— А я полагал, Василий Петрович, что цены-то маленько повыше, —
сказал Меркулов. — Неужели в самом деле только два рубля сорок копеек?..
— Ходил на Гребновску, — начал Василий Петрович, отирая синим бумажным платком раскрасневшееся и вспотелое лицо. — Со вчерашнего, слышь, только дня торговля у них маленько зашевелилась. Про
цены спрашивал —
сказали, по два рубля по сороку продают.
— Тюлений жир. В нонешню ярманку на него
цен не будет, —
сказал Марко Данилыч.
Живучи в Москве и бывая каждый день у Дорониных, Никита Федорыч ни разу не
сказал им про Веденеева, к слову как-то не приходилось. Теперь это на большую досаду его наводило, досадовал он на себя и за то, что, когда писал Зиновью Алексеичу, не пришло ему в голову спросить его, не у Макарья ли Веденеев, и, ежели там, так всего бы вернее через него
цены узнать.
— Послушайте, Василий Петрович, вы ведь знаете, что
цена на тюленя́ каждый день поднимается? —
сказал Меркулов.
— По биржевой
цене решим — так везде водится, —
сказал Меркулов.
— А ведь Онисим-от Самойлыч
сказал правду, — помолчав несколько, молвил Сусалин. — Ежели бы, значит, весь товар был в наших руках, барышей столько бы пришлось, что и вздумать нельзя. Ежели друг дружку не подсиживать, рубль на рубль получить можно. Потому все
цены будут в наших руках… Что захотим, то и возьмем.
Он бы настоящую
цену сказал.
— Ходкий, неча
сказать!.. — захохотал Корней. — Теперь у Макарья, что водке из-под лодки, что этому товару, одна
цена. Наш хозяин решил всего тюленя, что ни привез на ярманку, в Оку покидать; пущай, говорит, водяные черти кашу себе маслят. Баржа у нас тут где-то на Низу с этой дрянью застряла, так хозяин дал мне пору́ченность весь жир в воду, а баржу погрузить другим товаром да наскоро к Макарью вести.
— У нас все наперед рассчитано, —
сказал Меркулов. — Сегодня отдадим печатать объявление о
ценах и об наших условиях, наклеим на столбах, разошлем по рыбным покупателям, в газете напечатаем.
— А как же ты, Махметушка, Махрушева-то, астраханского купца Ивана Филиппыча, у царя за семьсот с чем-то целковых выкупил?.. —
сказал Марко Данилыч, вспоминая слова Хлябина. — А Махрушев-от ведь был не один, с женой да с двумя ребятками. За что ж ты с меня за одинокого старика непомерную
цену взять хочешь? Побойся Бога, Махмет Бактемирыч, ведь и тебе тоже помирать придется, и тебе Богу ответ надо будет давать. За что ж ты меня хочешь обидеть?
— Останетесь в накладе, Никита Федорыч, — с притворным участьем, покачивая головой,
сказал Марко Данилыч. — За анбары тоже платить надо, гужевая перевозка дорога теперь, поневоле цены-то надо будет повысить. А кто станет покупать дороже базарной
цены? Да еще за наличные… Не расчет, право, не расчет. Дело видимое: хоть по всей России развезите — фунта никто не купит у вас.
— Смолокуров, —
сказал Дмитрий Петрович. — Марко Данилыч Смолокуров… Я ж ему и
сказал, что
цены на тюлень должны повыситься… Это еще было в начале ярманки… Орошин вздумал было поддеть его,
цен тогда еще никаких не было; а Орошину хотелось всего тюленя́, что ни есть его на Гребновской, в одни свои руки прибрать. Два рубля тридцать давал.
— Именно они святые угодники, —
сказала Марья Ивановна. — Великой
ценой искуплены они Богу и агнцу. Все мы святые праведные, нет между нами ни большого, ни малого, все едино в Христе. Ни муж, ни жена, ни раб, ни господин, ни богатый, ни убогий, ни знатный, ни нищий — не разнятся в сионской горнице. Все равны, все равно святы и праведны.
Рыбники, особенно приказчики, охотно принимают ищеек, хоть и знают, что ни один из них фунта не купит, но всего товара ни за что им не покажут, прямых
цен не
скажут, а заломят непомерные.
— Пока еще нет, —
сказал Меркулов. — Приходили вчера, им и
цены и условия
сказали и товар показали весь без остатка. Да ведь это не настоящие покупатели, — ищейки.
— Напрасно так говорите, — покачивая головой,
сказал Смолокуров. — По нонешнему времени эта коммерция самая прибыльная —
цены, что ни год, все выше да выше, особливо на икру. За границу, слышь, много ее пошло, потому и дорожает.